Чюрленис - Дункан
Та картина Чюрлениса, из прошлого "полифонического" поста - "Rex" - самая большая по размерам и, вообще, одна из лучших у него, оказалась и последней в его жизни (1909 год)..
А фуги органные, в том посте звучащие, напротив, писались им еще во время учебы в Лейпцигской консерватории (1902)..
В 1909 году музыку Чюрленис писал уже совсем другую..
За эти семь лет музыкальный стиль его претерпел значительные изменения и от мелодично-гармоничного очень быстро перешел к остроэкспрессивному атональному.. И классические полифонические формы в чистом виде больше не встречались у него, хотя в живописи он, наоборот, стремился выработать как раз полифонические приемы...
Но в 1909 году Чюрленис сочинил вдруг фугу.., и она оказалась последней музыкальной вещью его вообще..
M.K. Čiurlionis - Fugue B flat minor VL345, исполняет Витаутас Ландсбергис
В тот же год Чюрленис написал картину "Жертва"
С этой картиной связаны две примечательные истории..
Первую, поведала младшая сестра Микалоюса Константинаса - Ядвига Чюрлёните:
Это было в Париже, кажется, в 1919—1920 годы. Оба брата Моравские - Евгений и Влодзимеж - жили тогда в Париже... В числе их друзей были и Айседора Дункан, и ее друг, концертирующий пианист Вальтер Румель, а также выдающийся скульптор Э. Бурдель - учитель Евгения.
Впервые навестив с Румелем Евгения, Айседора попросила сыграть его симфоническую поэму «Улалуме». И когда оба друга в четыре руки исполняли поэму Моравского, Дункан, удобно устроившись на софе, слушала сосредоточенно и, как обычно, вживаясь в музыку. Напротив софы, на стене, висел большой лавровый венок, врученный Евгению на одном из концертов, а над ним - копия картины Чюрлениса, которую сделал для друга сам автор. Взгляд Дункан, слушавшей музыку, беспокойно блуждал, словно искал чего-то. Вдруг он остановился на венке и висящей над ним картине. Айседора внезапно вскочила и, подбежав к картине, долго глядела на нее. Потом сняла ее, взяла в руки и не отрывала от нее глаз. Было заметно, что ее волнение и беспокойство нарастают.
Когда друзья кончили играть, она, подбежав к Евгению, воскликнула: «Кто он? Где он, этот человек, создавший эту замечательную картину?» Узнав, что этого человека давно уже нет в живых, она очень расстроилась. Затем воцарилась долгая тишина. Наконец Айседора произнесла: «Я его найду», - и попросила Румеля сыграть трагическую сонату Шопена си бемоль минор с траурным маршем. В тот вечер она танцевала удивительно - импровизировала эту сонату, а «друзьям мерещились черные крылья смерти».
Об этом эпизоде рассказал Влодзимеж Моравский, который в тот вечер видел танец Дункан. По его словам, это был для них настоящий праздник. Она танцевала с таким вдохновением, с каким редко выступала в своих концертах. Кончив танцевать, Айседора стала очень задумчива, молчала и вскоре ушла домой. Евгений, помолчав, сказал: «А она все же, наверно, «нашла» то, что хотела найти».
Но и на Чюрлениса Дункан в свое время произвела неизгладимое впечатление..
Однажды летом брат привез из Варшавы стопку фотографий на редкость красивой молодой женщины. Сперва он нам ничего о ней не сказал, а оставив снимки, ушел, словно желая дать нам время разглядеть ее... Лучше всего помню снимок, где Дункан изображена с греческой прической, голова ее украшена диадемой, на ней греческая туника из легкой ткани. Удивительно правильные черты лица ее красили едва заметная милая улыбка и выразительные лучистые глаза.
Я и сейчас вижу ее такой. Все в ней просто, естественно и гармонично, словно она сама - образец античной скульптуры. Тогда я еще не понимала, что так привлекает в ее лице.
Кроме самой Айседоры, в коллекции брата были еще снимки девочек и юных танцовщиц. Маленькие танцовщицы были сгруппированы по нескольку: они составляли художественную композицию.
Брат рассказывал, что приезд Дункан в Варшаву потряс всю музыкальную общественность. Это явилось крупной сенсацией, и поэтому все, кто мог, бежали смотреть балерину, танцующую «босиком»... Так как брат ко всем «модам» относился скептически, то и на сей раз весьма холодно встретил полное энтузиазма предложение Евгения пойти посмотреть эту знаменитость.
Но вот он увидел на афише программу концерта - Дункан танцевала сюиту Баха и траурный марш Шопена. Это было нечто новое! И тогда он решил пойти на концерт. Впечатление было огромным. Из того, что он рассказывал нам об этом концерте, я поняла, что на свете нет танцовщицы лучше и серьезнее Дункан.. И мне, тогда, совсем еще маленькой, было важно, что Кастукас хвалил Айседору и что она учила маленьких девочек танцевать.
И только, кажется, в 1924 году, когда я училась в Берлине, мне довелось самой увидеть эту поистине удивительную художницу. Прочитав объявление о гастролях Дункан, я очень обрадовалась, что смогу увидеть ее, и волновалась, так как она должна была сказать мне о многом и важном, пережитом, но не понятом мною в детстве.
... Меня больше всего восхитило полное слияние движений Дункан с музыкой. Я никогда не думала, что движением можно так много выразить и, главное, что в движениях можно раскрыть развитие психологических процессов, таящихся в музыкальном произведении, не подкрепленных сюжетом или драматургией... Сдержанность движений действовала как тишина после катастрофы. Эта тишина была сильнее крика боли. Это было рыдание. Танцовщица, одетая в темно-фиолетовое длинное легкое одеяние, с большой внутренней эмоциональной силой передала душевное горе человека... Не было привычных для классического танца пируэтов и пуант, да и вообще акробатических трюков, а также чуждой человеческой природе имитации «веса бабочки». Она танцевала босиком; в ее движениях не было ни крупицы стремления щегольнуть своей виртуозностью. А главное - Дункан казалась мне гениальным музыкантом, который языком хореографии выражает семантику музыки. В ее симфоническом танце я почувствовала удивительную законченность всего произведения...
... Кончив танцевать симфонию, Дункан вышла поблагодарить за аплодисменты. Но вместо обычных банальных реверансов, она встала посередине эстрады, вытянула обе руки вперед и стояла так, немного наклонив голову набок, до тех пор, пока шум не затих. Ее длинная, до пола темно-фиолетовая туника, серьезность и вытянутость руки что-то напоминали мне. И сейчас не могу забыть этого впечатления. А напоминало мне все это картину Чюрлениса „Жертва".
Вторая история - в другой раз...
Все посты про Чюрлениса - по тегу "Чюрленис"!
----------------------------------------
© 2009 Станислав Серапинас (
sagittario)
----------------------------------------
А фуги органные, в том посте звучащие, напротив, писались им еще во время учебы в Лейпцигской консерватории (1902)..
В 1909 году музыку Чюрленис писал уже совсем другую..
За эти семь лет музыкальный стиль его претерпел значительные изменения и от мелодично-гармоничного очень быстро перешел к остроэкспрессивному атональному.. И классические полифонические формы в чистом виде больше не встречались у него, хотя в живописи он, наоборот, стремился выработать как раз полифонические приемы...
Но в 1909 году Чюрленис сочинил вдруг фугу.., и она оказалась последней музыкальной вещью его вообще..
M.K. Čiurlionis - Fugue B flat minor VL345, исполняет Витаутас Ландсбергис
В тот же год Чюрленис написал картину "Жертва"
С этой картиной связаны две примечательные истории..
Первую, поведала младшая сестра Микалоюса Константинаса - Ядвига Чюрлёните:
Это было в Париже, кажется, в 1919—1920 годы. Оба брата Моравские - Евгений и Влодзимеж - жили тогда в Париже... В числе их друзей были и Айседора Дункан, и ее друг, концертирующий пианист Вальтер Румель, а также выдающийся скульптор Э. Бурдель - учитель Евгения.
Впервые навестив с Румелем Евгения, Айседора попросила сыграть его симфоническую поэму «Улалуме». И когда оба друга в четыре руки исполняли поэму Моравского, Дункан, удобно устроившись на софе, слушала сосредоточенно и, как обычно, вживаясь в музыку. Напротив софы, на стене, висел большой лавровый венок, врученный Евгению на одном из концертов, а над ним - копия картины Чюрлениса, которую сделал для друга сам автор. Взгляд Дункан, слушавшей музыку, беспокойно блуждал, словно искал чего-то. Вдруг он остановился на венке и висящей над ним картине. Айседора внезапно вскочила и, подбежав к картине, долго глядела на нее. Потом сняла ее, взяла в руки и не отрывала от нее глаз. Было заметно, что ее волнение и беспокойство нарастают.
Когда друзья кончили играть, она, подбежав к Евгению, воскликнула: «Кто он? Где он, этот человек, создавший эту замечательную картину?» Узнав, что этого человека давно уже нет в живых, она очень расстроилась. Затем воцарилась долгая тишина. Наконец Айседора произнесла: «Я его найду», - и попросила Румеля сыграть трагическую сонату Шопена си бемоль минор с траурным маршем. В тот вечер она танцевала удивительно - импровизировала эту сонату, а «друзьям мерещились черные крылья смерти».
Об этом эпизоде рассказал Влодзимеж Моравский, который в тот вечер видел танец Дункан. По его словам, это был для них настоящий праздник. Она танцевала с таким вдохновением, с каким редко выступала в своих концертах. Кончив танцевать, Айседора стала очень задумчива, молчала и вскоре ушла домой. Евгений, помолчав, сказал: «А она все же, наверно, «нашла» то, что хотела найти».
Но и на Чюрлениса Дункан в свое время произвела неизгладимое впечатление..
Однажды летом брат привез из Варшавы стопку фотографий на редкость красивой молодой женщины. Сперва он нам ничего о ней не сказал, а оставив снимки, ушел, словно желая дать нам время разглядеть ее... Лучше всего помню снимок, где Дункан изображена с греческой прической, голова ее украшена диадемой, на ней греческая туника из легкой ткани. Удивительно правильные черты лица ее красили едва заметная милая улыбка и выразительные лучистые глаза.
Я и сейчас вижу ее такой. Все в ней просто, естественно и гармонично, словно она сама - образец античной скульптуры. Тогда я еще не понимала, что так привлекает в ее лице.
Кроме самой Айседоры, в коллекции брата были еще снимки девочек и юных танцовщиц. Маленькие танцовщицы были сгруппированы по нескольку: они составляли художественную композицию.
Брат рассказывал, что приезд Дункан в Варшаву потряс всю музыкальную общественность. Это явилось крупной сенсацией, и поэтому все, кто мог, бежали смотреть балерину, танцующую «босиком»... Так как брат ко всем «модам» относился скептически, то и на сей раз весьма холодно встретил полное энтузиазма предложение Евгения пойти посмотреть эту знаменитость.
Но вот он увидел на афише программу концерта - Дункан танцевала сюиту Баха и траурный марш Шопена. Это было нечто новое! И тогда он решил пойти на концерт. Впечатление было огромным. Из того, что он рассказывал нам об этом концерте, я поняла, что на свете нет танцовщицы лучше и серьезнее Дункан.. И мне, тогда, совсем еще маленькой, было важно, что Кастукас хвалил Айседору и что она учила маленьких девочек танцевать.
И только, кажется, в 1924 году, когда я училась в Берлине, мне довелось самой увидеть эту поистине удивительную художницу. Прочитав объявление о гастролях Дункан, я очень обрадовалась, что смогу увидеть ее, и волновалась, так как она должна была сказать мне о многом и важном, пережитом, но не понятом мною в детстве.
... Меня больше всего восхитило полное слияние движений Дункан с музыкой. Я никогда не думала, что движением можно так много выразить и, главное, что в движениях можно раскрыть развитие психологических процессов, таящихся в музыкальном произведении, не подкрепленных сюжетом или драматургией... Сдержанность движений действовала как тишина после катастрофы. Эта тишина была сильнее крика боли. Это было рыдание. Танцовщица, одетая в темно-фиолетовое длинное легкое одеяние, с большой внутренней эмоциональной силой передала душевное горе человека... Не было привычных для классического танца пируэтов и пуант, да и вообще акробатических трюков, а также чуждой человеческой природе имитации «веса бабочки». Она танцевала босиком; в ее движениях не было ни крупицы стремления щегольнуть своей виртуозностью. А главное - Дункан казалась мне гениальным музыкантом, который языком хореографии выражает семантику музыки. В ее симфоническом танце я почувствовала удивительную законченность всего произведения...
... Кончив танцевать симфонию, Дункан вышла поблагодарить за аплодисменты. Но вместо обычных банальных реверансов, она встала посередине эстрады, вытянула обе руки вперед и стояла так, немного наклонив голову набок, до тех пор, пока шум не затих. Ее длинная, до пола темно-фиолетовая туника, серьезность и вытянутость руки что-то напоминали мне. И сейчас не могу забыть этого впечатления. А напоминало мне все это картину Чюрлениса „Жертва".
Вторая история - в другой раз...
Все посты про Чюрлениса - по тегу "Чюрленис"!
----------------------------------------
© 2009 Станислав Серапинас (
sagittario)----------------------------------------