May 8th, 2015

Незнайка

Немного Чайковского

Если кто возьмется судить о характере Петра Ильича Чайковского по его письмам к Надежде Филаретовне фон Мекк (коих три толстенных тома), тот увидит лишь одну, не самую сокровенную грань его характера.. Не то, чтобы он был там не откровенен, нет, там масса интереснейших и оригинальных его суждений, но все же трудно отделаться от ощущения, что все там залакировано и припудрено.. и играет он там в некие поддавки, что дает даме повод лишний раз воскликнуть - ах, как мы с вами похожи, и как совпадают наши взгляды и мысли!

Другое дело письма Чайковского к Юргенсону Петру Ивановичу! основному издателю его и близкому другу.. Вот перед кем он мог быть совершенно откровенен и выражаться в формах, в коих он и действительно думал! а не играть роль благовоспитанного собеседника..



Вот, например, письмо его из Италии..

Collapse )
Незнайка

Севрюшка Литюаньен

3 (12) февраля 1884 года в Москве в Большом театре прошла премьера оперы Чайковского "Мазепа".
После чего благодарные артисты русской оперной труппы устроили композитору Памятный ужин.

В фондах Ленинки сохранилось великолепно оформленное меню этого ужина:



ни одного пункта из коего я даже и представить себе не в состоянии:)

Collapse )
Незнайка

Из дневников Чайковского



29 июня 1886 г.
Когда читаешь автобиографии наших лучших людей или воспоминания о них, — беспрестанно натыкаешься на чувствование, впечатление, вообще художественную чуткость, не раз самим собою испытанную и вполне понятную. Но есть один, который непонятен, недосягаем и одинок в своем непостижимом величии. Это Л. Н. Толстой. Нередко (особенно выпивши) я внутренне злюсь на него, почти ненавижу. Зачем, думаю себе, человек этот, умеющий, как никто и никогда не умел до него, настраивать нашу душу на самый высокий и чудодейственно-благозвучный строй; писатель, коему даром досталась никому еще до него не дарованная свыше сила заставить нас, скудных умом, постигать самые непроходимые закоулки тайников нашего нравственного бытия, — зачем человек этот ударился в учительство, в манию проповедничества и просветления наших омраченных или ограниченных умов? Прежде, бывало, от изображения им самой, казалось бы, простой и будничной сцены получалось впечатление неизгладимое. Между строками читалась какая-то высшая любовь к человеку, высшая жалость к его беспомощности, конечности и ничтожности. Плачешь, бывало, сам не знаешь почему... Потому что на мгновение, чрез его посредничество, соприкоснулся с миром идеала, абсолютной благости и человечности... Теперь он комментирует тексты, заявляет исключительную монополию на понимание вопросов веры и этики (что ли); но от всего его теперешнего писательства веет холодом; ощущаешь страх и смутно чувствуешь, что и он человек... то есть существо, в сфере вопросов о нашем назначении, о смысле бытия, о Боге и религии, стольже безумно самонадеянное и вместе столь-же ничтожное, сколь и какое-нибудь эфемерное насекомое, являющееся в теплый июльский полдень и к вечеру уже кончившее свое существование.
Прежний Толстой был полубог, — теперешний — жрец. А ведь жрецы суть учители, по взятой на себя роли, а не в силу призвания. И все-таки не решусь положить осуждение на его новую деятельность. Кто его знает? Может быть, так и нужно, и я просто не способен понять и оценить как следует величайшего из всех художественных гениев, перешедшего от поприща романиста к проповедничеству.

Collapse )