Stas (sagittario) wrote,
Stas
sagittario

Category:

Оркестр Бенни Гудмана в СССР - 1962 год.

Летом 1962 года в СССР прошли гастроли джаз-оркестра легендарного кларнетиста Бенни Гудмана. Это был первый большой гастрольный тур звёзд американского джаза по Советскому Союзу: оркестр Гудмана провёл в СССР больше месяца и дал 32 концерта в Москве, Сочи, Тбилиси, Ташкенте, Ленинграде и Киеве.

Оркестр был составлен специально под тур из первоклассных джазовых музыкантов. Был в их числе и контрабасист Билл Кроу (Bill Crow), оставивший об этих гастролях любопытнейшие воспоминания (опубликованы в нескольких номерах бюллетеня Jazzletter в августе-ноябре 1986 года).

А недавно эта книга была переведена на русский язык, и перевод был размещен на страницах сетевой версии журнала «Джаз.Ру»: http://journal.jazz.ru/2017/06/29/bill-crow-to-russia-without-love-01/


Бенни Гудман - на переднем плане с кларнетом, второй слева - Билл Кроу


Львиную долю своих воспоминаний Билл Кроу посвятил взаимоотношениям оркестрантов с их лидером, знаменитым Бенни Гудманом, представленным в массе характерных эпизодов довольно своеобразным, скаредным, самодурным, тщеславным типом:

"Поскольку музыка его была приятной, большинство музыкантов считало, что столь же привлекателен был и сам Гудман. Рассказы же о нём вызывают улыбку, поскольку они описывают наше изумление от раскрытия его подлинной натуры. Они могут показаться преувеличенными для тех, кто никогда не имел дело с этим человеком непосредственно. Бенни открыто делал что угодно, чтобы оскорбить, обидеть или смутить практически всех, кто когда-либо работал у него. Он собрал немало замечательных оркестров, но имел репутацию пакостника. За короткое время моей работы с ним я наблюдал, как он полностью деморализовал прекрасный оркестр."

Это все, безусловно, очень интересно, но я бы хотел процитировать выдержки, посвященные взгляду иностранца на тогдашнюю Россию, а вернее, на Советский Союз. Это станет как бы своеобразным дополнением к постам с фотографиями профессора Хаммонда..

Итак, Билл Кроу - «В Россию без любви»:

...
Ко временам нашего тура в американском подсознании Россия всё ещё казалась огромной и страшной. Я не разделял общую боязнь «Красной Угрозы», но всё ещё был изумлён осознанием того, что вечнозелёные деревья, окружающие московский аэродром, выглядели так же, как и деревья в моём родном штате. Я настолько осознавал Россию как политическую сущность, что совсем забыл, что здесь точно так же растет трава и деревья и летают птицы. И, конечно же, люди были как люди. Только здания и одежда выглядели по-другому, но отличия были не более странными, чем те, которые можно увидеть во время путешествия из Нью-Йорка в Нью-Орлеан.

Чем дольше мы находились там, тем больше стали замечать и больше чувствовать удручённость социально-политическим климатом в Советском Союзе; но на человеческом уровне я испытывал более непосредственное понимание людей, которых я встретил там, чем я ощущал в некоторых западноевропейских странах.

У меня был экземпляр туристического руководства компании Хэммонда для России. В нём было много полезной информации и советов. Вот что можно и что нельзя делать по их списку:

- Захватите побольше фотоплёнки. Нужные форматы роликов могут оказаться в дефиците.
- Используйте удобную пару обуви — придётся много ходить.
- Привезите пробку для раковины (универсальную плоскую) — редко имеется в наличии.
- Возьмите собственное мыло для лучшего мытья.
- Мойте и очищайте все сырые фрукты перед едой.
- Захватите необходимые вам специальные лекарства, особенно от диареи.
- Имейте в избытке бумажные салфетки. Они очень полезны. (Русская туалетная бумага скользкая и сырая. — Авт.)

Не рекомендуется:

- Привозить с собой любую советскую валюту — это строго запрещено.
- Проводить фотосъёмку из самолетов, поездов или с мостов и т. д.
- Носить на улицах шорты или купальный костюм.
- Пить воду из-под крана в небольших городах.
- Давать чаевые: это может быть расценено как оскорбление.
...


Культурный атташе Терри Катерман был красивым белокурым парнем, стопроцентным американцем. В своих регулярных брифингах он обрисовывал ситуации, которые мы должны избегать и которые могут быть использованы для компрометации Соединенных Штатов, и рассказывал нам ужасные истории о журналистах и дипломатах, которым КГБ устраивал провокации, чтобы создать скандал в пропагандистских целях. Он предупредил нас никуда не ходить с русскими поодиночке, но сказал также, что не думает, что нам доведётся испытывать какие-либо особые приставания, и оказался прав.

Терри заметил, что ребята в синих костюмах, которые стоят перед московской гостиницей «Ленинградская» и выглядят, как охрана универмага, на самом деле подмечают, кто говорил с нами, могут даже ходить за нами. Я много ходил один и никогда не замечал никакой слежки, но некоторых из нас сопровождали.


Под вывеской - Бенни Гудман, с контрабасом - билл Кроу


Язык там был трудным, и не только потому, что слова были новыми, но также из-за кириллицы, которая используется в России. Некоторые из букв, которые используем мы, означают там совсем другие звуки. Они применяют «C» для звука S и «B» для звука V, так что, когда они говорят «Moskva» (Moscow), то пишут это «MOCKBA» (не знающий кириллической азбуки американец без вариантов читает это как «мокба». — Ред.). Они используют «P» для звука R, «H» для звука N, «E» — для YE и «Y (У)» — для ОО. Есть и другие буквенные символы со своими собственными звуками, которые были совершенно новыми для нас. Чтение даже самого простого знака было трудным. Приходилось обращаться к нашим алфавитным таблицам и медленно прощупывать каждый символ; просто чтобы убедиться, что это — русское слово, которое мы до этого уже слышали. Я упорно тренировался для того, чтобы быть в состоянии читать дорожные знаки и названия станций метро.

Мы на слух подобрали достаточное количество русских фраз, чтобы иметь возможность обмениваться основными любезностями. Кроме того, у нас были удобные разговорники «Берлиц». Но мы в значительной степени зависели от приставленных к нам переводчиков. Тамара (одна из них) изъяснялась властным голосом. Смуглая, маленькая и деловитая, она была нашим гидом в Москве и развлекала нас своей интерпретацией картин в художественном музее с позиций партийной линии:

— Здесь мы видим злого помещика, пьющего, чтобы загладить свою вину… На этой картине обратите внимание на жестокие глаза аристократа и добрые тёплые глаза крестьянки.


Участники оркестра и сопровождающие лица (в том числе переводчики). Второй справа - Билл Кроу


Некоторые из нас были очарованы жизнью в Советском Союзе больше, чем другие. Мы все критиковали еду, которую нам подавали, и правительственные ограничения, с которыми мы столкнулись, но я думаю, что люди, которых мы встречали, были приятны большинству из нас. Некоторые из нас после концертов играли джем-сешн в местных ресторанах, но допоздна ничего не было открыто. Там не было ночных клубов или круглосуточных кинотеатров, так что ночью ничего не оставалось, кроме как вернуться в гостиницу и читать, выпивать, играть в карты и поносить Бенни. Через несколько недель я заметил у нас психологическое истощение, что, вероятно, было следствием сочетания языкового барьера, ностальгии, дизентерии, усталости от путешествия и музыкального разочарования.

...


Джойя Шеррилл на концерте в Москве. Сзади с контрабасом — Билл Кроу. Справа можно разглядеть нос, очки и мундштук кларнета Бенни Гудмана.

Джойя Шеррилл (вокалистка оркестра) в Москве произвела сенсацию. «Катюшу», довоенную популярную русскую песню, Джойя выучила на русском языке. Бенни не позволил ей исполнять «Катюшу» на первом московском концерте, но даже без неё премьер-министр Хрущёв послал ей записку, в которой говорилось о её «тёплом и замечательном» пении. Зато «Катюшу» хорошо принимали, когда Джойя пела её на последующих концертах.

Единственное место, где эту песню не приняли — это Тбилиси, где аудитория топала ногами и свистела, пока Джойя не перестала петь. Это были грузины, которые не желали русской песни... Она пропустила «Катюшу» и стала петь «I’m Beginning to See the Light» с оркестром, играющим превосходную аранжировку; и вскоре грузины стали буквально складываться перед ней штабелями.

Письмо в «Известиях» раскритиковало «стиль кабаре», в котором Джойя спела «Катюшу», и после этого в каждой аудитории всегда были такие, кто свистел в знак неодобрения во время её пения. В букете, присланном ей на сцену на одном концерте, была записка от русского почитателя, в которой он одобрительно отзывался о её исполнении этой песни и уверял, что свистуны — это «нанятые жлобы».


Джойя Шеррилл поет на концерте оркестра Бенни Гудмана в Москве в присутствии Никиты Хрущева


Нам сказали, что поклонники джаза в Советском Союзе жаждали послушать нас, и мы были готовы к стихийным беспорядкам. Наша первая аудитория была приветливой, но не горячей. Что пошло не так? Терри Катерман объяснил, что этот концерт был событием года в Москве. Сообщение, что будет присутствовать сам Хрущёв, наделило нас официальной печатью одобрения. Московский политик, который не смог добыть пару билетов на премьеру, определенно был в самом низу иерархической лестницы. Из пяти тысяч человек в этой самой первой нашей аудитории только горстка что-то знала о джазе.


Министр культуры СССР Екатерина Фурцева на концерте Гудмана. Слева — переводчик Виктор Суходрев, справа — будущий министр культуры СССР Пётр Демичев.

На почётных местах находились: премьер-министр Никита Хрущёв и посол США Льюэллин Томпсон с жёнами, Анастас Микоян и другие высокопоставленные советские официальные лица. После первого номера все смотрели на Хрущёва, дабы убедиться, что он аплодирует, прежде чем примкнуть к нему. Премьер-министр и его жена в антракте удалились, отослав за кулисы свои поздравления и извинения.

В двух оставшихся московских концертах этой недели мы почувствовали более горячий приём более знающих людей, так как чиновники уступили место джаз-фэнам. Когда в течение последней недели тура мы играли в московском Дворце Спорта на пятнадцать тысяч мест, реакция аудитории была такой, о какой мы только могли мечтать.




Москва была более строгой, чем другие города России, которые мы посетили. Золотые купола храмов Кремля, а также праздничные цвета и причудливые формы башен собора Василия Блаженного на Красной площади навевают мысли о ярмарке или парке развлечений, но повсюду чувствовалась тяжёлая рука власти. Москвичи, которые говорили с нами на улице, посматривали при этом через плечо. Такое поведение не было так заметно в других городах, где мы побывали. Всего за несколько лет до этого контакты с иностранцами в Москве были запрещены полностью.

Однажды, осматривая город, я обратил внимание на полицейского, который регулировал дорожное движение. Проходя мимо, я увидел, как он дал свисток проезжавшему автомобилю. Я не видел, чтобы водитель сделал что-то неверно. Он проехал почти квартал, когда услышал свисток, но остановился сразу же, припарковался у тротуара и побежал назад, чтобы узнать, что хотел полицейский. В этом заключается для меня разница между Москвой и Нью-Йорком. Здесь власть имущие властвуют над жизнью людей до степени, какую у нас трудно представить.

Во время прогулок по Москве некоторых из нас заворачивали, когда мы направлялись в сторону старых районов с оштукатуренными деревянными домами. Наши российские гиды хотели, чтобы мы фотографировали только новые здания. Они, кажется, боялись, что мы привезём домой доказательства их «отсталости». Они указывали с гордостью на новые постройки, некоторые из которых, как гостиница «Ленинградская», где мы останавливались, были двадцатипятиэтажными «небоскрёбами» Но большинство из них были жилыми домами и офисными зданиями, которые не представляли особого архитектурного интереса. Многие из новых зданий были окружены проволочной сеткой, закреплённой выше первого этажа для защиты пешеходов от удара облицовочной фасадной плиткой, которая отваливалась после суровых холодных зим.




С помощью наших гидов мы посетили Кремль, художественные музеи, универмаг ГУМ и богато украшенные станции метро. Но у нас не получалось свободно пообщаться с русскими людьми, пока мы не покинули Москву и не улетели на юг, в Сочи, на Чёрное море. Сочи выглядел как средиземноморский курорт, но всего лишь с двумя доступными публике гостиницами. Остальными зданиями были санатории, построенные различными профсоюзами и находящиеся в ведении Министерства здравоохранения. Работники, которые заработали отпуск, получали там медицинское обследование и здоровое питание, а также неделю на берегу моря.


Мы играли в концертном зале под открытым небом, вмещающем около тысячи семисот человек. Над боковыми стенами видны были люди, сидящие на ветвях деревьев, чтобы хоть краем глаза увидеть нас.

Власти в Сочи явно нервничали из-за нас. Служба безопасности стерегла дверь на сцену. Они задержали одного фэна, который записывал интервью с некоторыми из нас, и отобрали у него плёнку.

Пляж в Сочи был сплошным разочарованием. Вода почти невыносимо холодная, и песка не было вообще. Узкий пляж был покрыт камнями величиной с бейсбольный мяч (всякому американцу понятно, что речь о предметах диаметром около 7,5 см. — Ред.). Если вы хотели лечь загорать, то должны были воспользоваться одним из деревянных лежаков, которые были под рукой и сложены в штабели. Зайти в воду было трудно из-за камней под ногами. Люди на пляже очень интересовались нами и гораздо меньше боялись говорить с нами, чем народ в Москве. Когда рядом не было переводчиков, всегда отыскивался кто-то, кто говорил по-английски достаточно, чтобы сделать общение возможным.


Джойя Шеррилл в окружении советских пляжников в Сочи


Однажды утром в дверь комнаты, в которой я жил с Джо Ньюманом, постучали. Нам представился приятный темноглазый молодой человек. Он сказал, что он басист, и подал мне бутылку русского коньяка и сколько-то рублей.

— Пожалуйста, — сказал он, — возьмите мой адрес. Когда вы вернетесь домой, пришлите мне какие-нибудь басовые струны и подставку (речь о подставке под струны у контрабаса. — Ред.). Я играю в ресторанном оркестре, который не имеет официального статуса. Мне негде купить музыкальные принадлежности.

Это был армянин, который воспитывался в Париже, где выучил английский и французский языки. Он вернулся в Ереван, чтобы повидать отца, когда с международными поездками было проще. С тех пор он не смог получить разрешение вновь покинуть страну. Он приехал в Сочи, потому что он нашёл жизнь там «более европейской». Я обещал послать ему заказанное (что я и сделал, хотя не знаю, дошла посылка до него или нет), а он поводил меня по местным ресторанам и познакомил там с местными музыкантами.

На протяжении всего тура мы отметили, с какой изобретательностью российские джазовые музыканты поддерживали свои инструменты в рабочем состоянии. В большинстве своём музыкальные поставки обычно производились с Запада, но этот канал был открыт только для официальных оркестров. Любители и неофициальные профессионалы довольствовались тем, что могли достать. На басу, который я видел на джем-сешн в Ленинграде, стояли использованные струны от арфы. Саксофонист в Тбилиси показал Джерри Даджену мундштук, который был вырезан из куска дерева. У советских барабанщиков настоящие барабанные мембраны были только на той стороне барабана, по которой ударяют. На другую сторону натягивали бумагу.

В Ташкенте один альтист вручил Филу Вудсу свой инструмент и попросил его высказать замечания. Фил попробовал, затруднился вообще извлечь из него звук, передал его обратно и крепко пожал музыканту руку.

— Примите мои поздравления, — сказал он. — Не представляю, как вам это удаётся.

Мы предполагали, что найдём джазовых музыкантов в России, но мы были удивлены тем, что они знали все новейшие мелодии. До них доходили программы Уиллиса Коновера по Голосу Америки. У российских музыкантов были магнитофоны и хорошие коллекции американского джаза. В Ленинграде один парень рассказывал мне, как много лет назад делал на старом ацетатном рекордере копий записей, вместо недоступных в СССР заготовок ацетатных дисков используя для этого рентгеновские плёнки с пробитыми в центре отверстиями.
...

Еда, которую нам подавали в советских гостиницах, как правило, наводила грусть. Она варьировались от безвкусной до едва съедобной, с одним или двумя исключениями. Мясо было жёсткое, кофе скверный, из овощей были капуста и лук-порей. Блюда часто выглядели так, будто их готовили армейские повара. Тёмный хлеб, который нам давали, был сытным и довольно хорош на вкус, поэтому он стал основой моей диеты.

Пища была не только малосъедобной. Для такого большого мужчины, как Джим Максвелл, её просто не хватало. Порции были маленькие, и Джим был счастлив, когда один из нас оставлял что-то на своей тарелке, что он мог позаимствовать. Его продовольственная проблема была решена господином Константиновым, ответственным за наше питание. Этот русский, будучи человеком больших пропорций, увидел как-то, что Джимми выпрашивает у кого-то недоеденный нарезанный стейк, и попросил переводчика сказать ему:

— С этого момента вы получите две порции всего. Я знаю, каково это — быть большим голодным человеком.

Константинов и директор, ответственный за транспорт, маленький круглый человек в помятом костюме, которого мы, в честь прозвища известного бэнд-боя Бенни, именовали «Popsie» («Папулечка»), называли нас «коллектив». Они были озадачены, когда мы не в состоянии были делать что-то все вместе. Например, я обычно приходил на завтрак раньше всех и, спустившись в столовую, обнаруживал стол, уже накрытый на двадцать персон. На каждом из мест была пашотница с яйцом, сваренным «в мешочек». Яйца были обычно недоварены, а поскольку музыканты запаздывали, каждый, спустившись, отправлял яйцо доваривать ещё минуту. Получалось отлично.

«Папулечка» не мог понять, почему у него в автобусе для экскурсии в музей сидит лишь несколько человек. Я объяснял, что мы все разные, и у нас разные интересы, но он продолжал пытаться заполнить свой автобус.




Первый ужин в каждой гостинице обычно обозначался «котлетой по-киевски», имитацией куриной ножки из обваленных куриных грудок. Она должна быть обжарена до хрустящей корочки снаружи, а внутри наполнена сливочным маслом. Мы обычно получали её сыроватой снаружи, а внутри находилось что-то вроде моторной смазки. Очевидно, наука у русских ещё не разработала хороший маргарин.

Через пару недель приёма пищи, где единственной зеленью были несколько ломтиков огурца, мы начали выражать желание некоторого разнообразия в разделе салатов. Наши переводчики смеялись.

— Вы бы приехали сюда зимой, — сказали они. — Тогда и огурцов нет.

В Соединённых Штатах мы привыкли к неограниченному количеству свежих фруктов и овощей; было удивительно, что такая большая страна, как Советский Союз, устроена так, что ни за какие деньги невозможно купить в летнее время головку салата-латука. Мы видели, как люди выстраиваются в очередь за апельсинами. Не было яблок, а о бананах никто не слыхивал.

Еда в Тбилиси была несколько лучше, чем обычно, а в Ташкенте нам подали одно из традиционных узбекских блюд, в основном из риса и овощей, которое я нашёл очень вкусным. В Ленинграде мы обнаружили пару ресторанов, которые предлагали еду лучше, чем гостиничная.

Когда мы вернулись в Москву, главный культурный атташе Роки Степлз (Rocky Staples) и его жена Шарлотта пригласили наш оркестр на ужин в своей квартире на территории посольства США. По дипломатическим каналам они заказали в Дании все пищевые продукты, каких мы не получали во время тура: свежие листья салата, помидоры, морковь, кукурузу, фрукты, орехи и, самое главное, свежее молоко. Нас предупредили держаться подальше от местного молока. Большинство из нас пили минеральную воду в бутылках.

Встречался жидкий йогурт, по плотности что-то вроде пахты, который был довольно приятным и безопасным (видимо, речь о кефире. — Ред.). Я обнаружил, что русские газированные напитки слишком сладкие для моего вкуса. Единственный русский деликатес, который мы все полюбили, было «marozhny» (мороженое). Это было вкусно и доступно везде, куда бы мы ни пошли.

Тедди Уилсон, осторожный со своим желудком, прибыл подготовленным. Один из его чемоданов был наполнен банками консервированных сардин. Он приходил на ужин в первый вечер в каждом новом отеле, печально качал головой и говорил:

— И тут нет поваров.

И удалялся в свою комнату к сардинам до тех пор, пока мы не двигались дальше. К концу тура он выглядел довольно похудевшим.


Российские гостиницы преуспели в одном — в подсчёте полотенец. Был большой скандал, когда мы выписывались из «Ленинградской» после первой недели в Москве. Горничные обнаружили пропажу нескольких полотенец. В вестибюле открыли чемоданы, и потерянные тряпки были обнаружены и конфискованы. Самое неприятное, что это были дешёвые, ветхие полотенца. К коллекционированию таких сувениров русские относились с осуждением.


Перелёты в Советском Союзе не были роскошью. Самолёты, разработанные так, чтобы, при необходимости, их можно было быстро переделать для военного использования, были гораздо менее комфортабельными, чем западные лайнеры. У них были пластиковые носы с отсеком для штурмана и двери военного образца с высокими порогами. Сиденья были жёсткие и стояли близко друг к другу. Пилоты летали по-военному. Они резко бросали самолеты вниз на взлётно-посадочные полосы и сажали их с мощным «БАМ!».

По каким-то причинам самолеты всегда парковались далеко на лётном поле. В аэропортах без автобуса идти до терминалов было довольно далеко. Я был рад, что привёз колесико для моего контрабаса.


В аэропорту Сочи мы ждали целый день улучшения погоды в Тбилиси. Этот город находится в горной стране. Жёсткие боковые ветры создавали там условия, опасные для посадки. После тринадцатичасового высиживания в зале ожидания сочинского аэропорта нас отвезли обратно в гостиницу, и мы не выходили из неё до следующего дня. К счастью, оказалось, что это наша единственная проблема с погодой в течение всего тура.

Когда мы приземлились в Тбилиси, ветры по-прежнему были очень сильны. У меня вырывало контрабас из рук, когда мы вышли из самолёта. Сквозь свист ветра мы услышали, как кто-то зовет:

— Джордж Авакян!

Три армянских журналиста бежали к нам через взлётно-посадочную полосу. Они слышали, что Джордж был с нами, и пришли, чтобы приветствовать его.

На следующий день местная газета опубликовала сделанное газетчиками огромное изображение Джорджа, Джойи Шеррилл и Джина Аллена. Из-за этой фотографии на Джорджа обрушился поток армян, которые приехали в гостиницу, чтобы посмотреть на него. Ему было привычно давать автографы на трёх разных языках, используя американский, кириллицу и армянский алфавит. Армяне в Тбилиси кричали:

— Забудь русский!

Джордж на армянском языке увещевал их быть осторожными с тем, что они говорили публично; могли услышать русские. Армяне сказали:

— Пошли бы они. Мы не боимся.


Тбилиси предоставил нам возможность первой встречи с другой культурой в Советском Союзе. Хотя эти люди — лояльные советские граждане, они прежде всего ощущают себя грузинами, а не русскими. Они дают вам знать это сразу. (Сталин, грузин, всё ещё был героем в Тбилиси). Город очень старый, расположен вдоль реки Кура (Билл пишет «Дура». — Ред.) и на прилегающих с трёх сторон склонах гор. Прогуливаясь по его улицам, я испытывал чувство, будто время остановилось. Город, вероятно, не сильно отличался от того, как он выглядел несколько сот лет назад.

Услышав хор голосов, исходящих из открытых дверей собора, я вошёл в тенистый мощёный внутренний дворик и стал за лианами древней глицинии, где мог слушать, не будучи замеченным. Шло православное богослужение. Вся община, главным образом мужчины, подпевала в ответ. Сила и звучание голосов приводили в восторг. Я стоял там, пока всё не закончилось, а затем побрёл обратно в наш отель, в ХХ век.

Официально в Советском Союзе религия не была запрещена, но и не поощрялась. Некоторые церкви в Москве и Ленинграде действовали, но многие стали музеями, школами и тому подобным. Мы видели одну, которая была превращена в электростанцию. Казалось, что в Грузии признание церкви более официальное. Наши гиды отвезли нас на экскурсию за пределы Тбилиси, в старый монастырь, где мы встретили священников с длинными бородами, в традиционных одеяниях и шляпах с квадратной тульей.




Грузия — страна вина, и грузины любят произносить тосты. Протокол на банкетах требует, чтобы тамада предлагал тосты, которые подчёркивают почтение и преувеличивают достоинства гостей. После каждого тоста все должны осушить свои бокалы. Когда тамада провозгласил все свои тосты, он предлагает тамадой кого-то ешё, и всё начинается сначала.

В ту ночь на банкете казалось, что бокал, стоящий передо мной на столе, вместит пинту (примерно половину литра. — Ред.). Я знал, что если опорожню его больше одного раза, я не смогу ходить. Посмотрел вокруг, чтобы увидеть, как можно избежать возлияния, не обижая наших хозяев. На столе стояли большие чаши с клубникой, и некоторые дипломаты заполняли свои бокалы ягодами. Ага! Я последовал их примеру и при каждом тосте наклонял к губам бокал, в котором ягоды клубники скрывали тот факт, что каждый раз я пью не больше глотка. Так я был в состоянии остаться в игре.




Наш рейс из Тбилиси унёс нас ещё дальше на восток. Под нами лежала огромная пустыня, океан серого песка простирался на сотни миль. Потом серый цвет вдруг превратился в зелёный. Мы добрались до воды — и до Узбекистана. Мы приземлились в Ташкенте, главном городе Узбекистана, в двух тысячах миль к востоку от Москвы. Это тюркская мусульманская страна, которая вошла в состав Советского Союза. Советы дали узбекам санитарную технику и грамотность, но они по-прежнему предпочитают свою собственную культуру: язык, архитектуру, одежду. Пожилые мужчины носили одеяния и длинные бороды библейских патриархов. Молодые мужчины, в основном, носили белые рубашки без воротников, чёрные хлопчатобумажные штаны, заправленные в чёрные кожаные сапоги (реликвии их обязательной службы в армии) [Билл, очевидно, не знал, что у среднеазиатских народов мужчины традиционно носили махси, или ичиги — мягкие кожаные сапоги, не имеющие отношения к армейской обуви. — Ред.] и узбекские тюбетейки — шапочки из чёрной ткани, вышитые традиционным орнаментом. Из немногих женщин, которых мы видели в общественных местах, многие носили паранджу.

Наши концерты в Ташкенте особого успеха не имели. В зале было жарко, а реакция зрителей были прохладной. Мы получили только вежливые аплодисменты. После первого концерта Уитни Бассо из «Ньюсуик» устроила для некоторых из нас в ресторане «Ташкент» ночной джем-сешн. Были довольно неплохие местные музыканты. Менеджер попытался закрыть ресторан в 11 вечера, но народ не уходил. Мы играли в течение часа после закрытия.

В последний вечер в Ташкенте Бенни сократил заключительный концерт. Так как он устал, а публика энтузиазма не проявляла, мы поиграли немногим больше часа, и он подвёл нас к заключительной теме.

Рейс из Ташкента в Ленинград был настолько длинным, что самолёт должен был совершить посадку для дозаправки, когда мы были только на полпути. Мы считаем Соединённые Штаты большой страной, но Ташкент не был даже посредине России (имеется в виду СССР. — Ред.). Еда на этом рейсе была хуже, чем обычно: холодная, жирная, сыроватая курятина. И давление внутри самолёта было низким. Мы все устали, когда добрались до Ленинграда, но нас взбодрила красота города.

Для меня Ленинград (ранее, и теперь снова — Санкт-Петербург) — это лучшее воспоминание об этой поездке. Мы прибыли туда 18 июня, во время сезона «белых ночей». Города, которые расположены на той же широте — такие, как Стокгольм, Осло или Анкоридж (Аляска) — наслаждаются долгими часами летнего дневного света. Сотворённый Петром Великим в подражание Парижу и Вене, Ленинград имеет широкие проспекты и классическую европейскую архитектуру. Мы были очарованы соединёнными мостами реками и заливами в части города, построенной на островах. Поразительный контраст по отношению к унылости Москвы.

Нас сводили на балет и в музей Эрмитаж. Я потом несколько раз ходил в Эрмитаж сам. В наше последнее утро в Ленинграде я, наконец, пришёл тогда, когда был открыт зал с собранием французских импрессионистов. Музей явно перестал приобретать французскую живопись после революции, но там имелись некоторые замечательные ранние полотна, которые редко экспонировались за пределами страны, например, особенно интересные ранние работы Миро и Ренуара. Конечно, остальная часть музея изобилует замечательными экспонатами, которые были собраны царями: Рембрандт и Веласкес; иконы; древние, украшенные драгоценностями мечи и доспехи; огромные богато украшенные столы, изготовленные из отдельных плит полированной яшмы; украшенные драгоценностями игрушки для русских царевен, сотворённые Челлини…


Зрители в Ленинграде были без ума от нас. Мы играли на Зимнем стадионе, который вмещал шесть тысяч человек. На первом концерте во время бурных оваций на бис несколько девушек поднялись на сцену с огромными букетами сирени. Концерт длился два с половиной часа. Овации и вызовы на бис продолжались даже после того, как мы ушли со сцены. Бенни, наконец, вернулся на сцену в шляпе и пальто, потирая живот и изображая голод, чтобы они нас отпустили.

На последнем концерте мы играли на бис так много, что у группы труб буквально отваливались губы. Каждому из нас принесли по букету цветов и долго ещё аплодировали после того, как мы собрались и покинули сцену. Бенни вернулся, одетый в свободный свитер и дымя сигарой, чтобы сыграть один квадрат «Bei Mir Bist Du Schoen». На сцене к тому моменту оставался только Мэл, который застёгивал кофр бас-барабана. Он аккомпанировал Бенни, играя на кофре, как на барабане конга.


Ленинград, как представляется, лучшее место в России для формирования джазового музыканта. Это и в целом был стильный город. Музыкальным центром там был университет. Некоторые из музыкантов, с которыми мы встречались, были очень хорошими джазменами.


Джем в Ленинграде. Гитарист Тёрк Ван Лэйк, саксофонист Геннадий Гольштейн, контрабасист Билл Кроу


Походы за подарками и сувенирами в России были непростым делом. Там очень мало такого, что можно купить в магазинах. Я нашёл несколько сувениров в Ленинграде. В обилии — и дешёвыми! — были расписные деревянные игрушки. Многие из нас привезли домой по несколько штук. Я нашёл недорогую балалайку и методическое пособие по игре на ней, несколько книг с репродукциями картин и пару меховых шапок. Цены были установлены правительством и не отражали ни ценность, ни спрос.

Некоторые ребята купили ноты сочинений русских композиторов. Джерри Даджен нашёл прекрасные сборники пьес для флейты. Тёрк привёз хорошую коллекцию советских почтовых марок. Когда мы покидали Ленинград, Майк Корженевич, басист, пришёл, чтобы попрощаться и вручил мне восхитительного резного деревянного медведя, играющего на контрабасе. Он теперь сидит на моей каминной полке рядом с балалайкой, набором бабушек (так американцы называют матрёшек. — Ред.) и игрушечной башней Кремля с часами.



[Киев]

Полиция в Киеве обрушилась на фанатов. Несколько человек были задержаны на одном концерте за запись музыки на магнитофон. Ленты извлекли, а сами магнитофоны разбили. Полицейские также вели себя очень жёстко, когда фанаты намеревались попасть на сцену, чтобы поприветствовать нас после концертов. Шеренга офицеров неприступного вида стояла перед оркестром лицом к публике, успешно препятствуя любому проявлению эмоций.
...

Поход на пляж в Советском Союзе не сильно отличается от похода на пляж в других местах, за исключением бесплатной музыки, предоставленной правительством. На высоких столбах, равномерно расположенных вдоль берега, висели металлические громкоговорители, которые извергали неприятную музыку, которую никто из нас не хотел слушать — бравурные марши и «лёгкую» классическую музыку. Оптимальной стратегией было расстелить одеяло на полпути между двумя столбами с динамиками. Я сделал мысленную заметку — захватить с собой кусачки, если случится прийти сюда снова.
...

Телефонные звонки в Штаты были дорогим и мучительным делом, но большинство из нас звонили домой, по крайней мере, один раз. Трансатлантические вызовы надо было заказывать в вестибюле гостиницы, где обычно был один оператор, говоривший по-английски. После оформления заказа надо было вернуться в свой номер и ждать соединения. На ожидание уходило не меньше получаса, так что вы оказывались в ловушке, пока не зазвонит телефон. Если вы пытались дозвониться из номера до оператора, то всегда попадали на того, кто не говорил по-английски; а если опять спускались в вестибюль, чтобы выяснить, что происходит, телефон в номере мог зазвонить во время вашего отсутствия.

Во время нашей последней недели в Москве некоторые из нас позвонили домой. Звонок в Нью-Йорк стоил 14 долларов за минуту. Когда, наконец, проходило соединение, оператор в гостинице «Варшава» свою трубку не клала. Никакие мольбы не могли убедить её отключиться. Голос с другого конца линии доносился довольно слабо, а тут ещё добавлялся фоновый шум из вестибюля гостиницы, который был слышен через телефон оператора.
...

4 июля (в День независимости США. — Ред.) в посольстве США был устроен фантастический вечер. Настоящей сенсацией вечера стало появление там Никиты Хрущёва.




Поприветствовав нас, Хрущёв, на радость журналистам, немного побеседовал с Бенни в саду:

Бенни: О, новый джазфэн!

Никита: Нет, мне нравится не музыка Гудмана, а хорошая музыка. Я не поклонник джаза. Мне нравится настоящая музыка. Джаз мне не понятен. Я не имею в виду только ваш. Мне не понятен даже наш собственный…

Бенни: Чтобы понять его, не требуется много времени!

Никита: Хорошая музыка должна понравиться сразу… это не должно отнимать время.

(Они оба сошлись на том, что им нравится Моцарт).

Никита: Однако, вы играете эту нехорошую музыку.

Бенни: Мы выросли с ней.

Никита: Есть разные люди в Соединенных Штатах. Вы не можете сказать, что всем им нравится джаз. Есть и такие, которым тоже нравится хорошая музыка.


Tags: 1960-е, Бенни Гудман, джаз, иностранцы в России
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments